Счастье — это теплый звездолет - Джеймс Типтри-младший

стал его расспрашивать, какие виды спорта есть у них на планете, я настоял на том, что вся выпивка за мой счет. Я завороженно слушал, как он, пришепетывая, пересказывает, эпизод за эпизодом, какой-то унылый матч, который я и смотреть бы не стал. «Грейн-Бэй пэкерз», ага. И я смутно осознавал, что среди людей с другой стороны от меня происходит какая-то буча.

Вдруг эта женщина — сейчас я бы сказал «девушка», — вдруг эта девушка выпалила что-то неприятным, визгливым тоном и крутанула свой табурет так, что зацепила мою руку с бокалом. Мы повернулись друг к другу одновременно.

Господи, вижу ее как сейчас. Первое, что я заметил, — это дикое несоответствие. Вроде бы и посмотреть не на что — а глаз не оторвать. Преображенная. Прямо лучится этим, прямо вся истекает.

У меня тут же колом встал, аж дух захватило.

Я скрючился, чтобы прикрыть пах курткой, но стало только хуже — туда же просочилась разлитая «Маргарита». Девушка стала неуклюже размазывать лужу рукой, что-то бормоча.

А я так и пялился на нее, пытаясь понять, с чего меня накрыло. Фигурка самая обычная, на лице ненавязчивая жадность. В припухших глазах насыщение. Живой секс, подумал я. На ее горле пульсировала жилка. Рукой она придерживала шелковый шарфик, соскользнувший с плеча, и там я увидел свежие синяки. Меня сразу отпустило. Я понял, что в этих синяках тоже некий сексуальный смысл.

Она смотрела куда-то сквозь меня, лицо — как антенна радара, поймавшего цель. Произнесла «аххххх», но я тут был явно ни при чем, и ухватилась за мое предплечье, как за поручень. Кто-то из мужчин, сидевших за ней, рассмеялся. «Прошу прощения», — нелепым тоном сказала она и, соскользнув с табурета, протиснулась у меня за спиной. Я крутанулся следом, чуть не сшибив моего приятеля — футбольного фаната, и увидел, что в бар вошли несколько сириусян.

Так я впервые встретил их во плоти, если это правильное слово. Я тысячу раз видел фотографии, но все равно не был готов. Эта долговязость, эта безжалостная худоба. Это возмутительное неземное самомнение. Двое самцов цвета слоновой кости с голубым в безупречном железистом прикиде. Потом я заметил, что с ними еще и самка. Дивный экземпляр цвета слоновой кости с индиго, и на этих твердых, как кость, губах будто навек застыла легкая усмешка.

Девушка, только что сидевшая рядом со мной, уже вела их к столику. Ну точно как собачка, которая все оборачивается, проверяет, идешь ли ты следом. Прежде чем их скрыла толпа, заметил, что к ним за столик подсел мужчина. Здоровый бугай, в дорогом костюме, но с лицом как будто надломленным.

Потом заиграла музыка, и я извинился перед моим пушистым другом. А потом вышла танцовщица-селлис, и передо мной распахнулись ворота моего личного ада.

Рыжий техник умолк, поглощенный жалостью к себе. С лицом как будто надломленным, ага-ага.

Наконец он собрал лицо воедино и продолжил:

— Для начала выложу единственную связную мысль, посетившую меня за весь тот вечер. Здесь, на «Большой пересадке», все то же самое: не считая проционцев, это же всегда люди подкатываются к пришельцам. Очень редко — пришельцы к другим пришельцам. И никогда — пришельцы к людям. Хотят именно люди.

Я кивнул, но он не со мной разговаривал; голос его поплыл — сказывался препарат из пузырька.

— Эх, селлис. Моя первая селлис.

Сложение-то у них на самом деле так себе, под этими их плащами. Талии почти нет и ноги короткие. Но ходят они словно плывут.

Эта выплыла на помост в длинной, до пят, накидке из фиолетового шелка. Лица было почти не видно — узкое, как у мышки, а сверху копна черных волос и кисточки свисают. Пепельно-серая, будто крот. Они самых разных цветов бывают. И с ног до головы покрыты мягким бархатистым мехом, резко меняющим цвет около глаз, рта и других отверстий. Эрогенные зоны? Да какие там зоны, у них все эрогенное.

Она начала свой танец, только на самом деле это не танец, просто они так двигаются, совершенно непроизвольно. Как мы непроизвольно улыбаемся. Музыка гремела все громче, а она волнообразными движениями тянула ко мне руки, и плащ постепенно распахивался. Под плащом на ней ничего не было. Луч прожектора выхватил в ширящейся щели шевеление каких-то узоров. Она разводила руки, и мне открывалось больше и больше.

Она вся была покрыта фантастическими узорами, и они шевелились. Не как нарисованные краской — как живые. Словно улыбались — вот хорошее слово. Как будто она улыбалась всем телом — призывно подмигивала, возбуждающе надувала губки, красноречиво манила меня. Видел когда-нибудь египетский танец живота? По сравнению с тем, что может любая селлис, это натуральная мертвечина. А селлис была зрелая, в самом соку.

Она вскинула руки, и эти ослепительные лимонные узоры запульсировали, пошли волнами, вывернулись, сжались, замерцали, сплетаясь невероятно завлекательным, подзуживающим образом. Ну давай сделай это со мной, сделай же, давай прямо здесь и здесь и здесь и сейчас. Саму ее видно почти не было — только узоры и задорная вспышка ухмылки. Всем поголовно мужикам в баре — мужикам рода человеческого — мучительно хотелось протаранить это невероятное тело. Мучительно до натуральной боли. Даже остальные пришельцы утихли, кроме одного из сириусян, который отчитывал официанта. Она и дотанцевать не успела, а мне уже сорвало башню… Не буду утомлять тебя рассказом о том, что было дальше; завязалось несколько потасовок, и я сделал оттуда ноги. На третий вечер у меня кончились деньги. Через день ее уже и след простыл.

Слава богу, тогда я не успел еще ничего узнать о селлисовском жизненном цикле. Это случилось гораздо позже, а сперва я вернулся на кампус и выяснил, что, прежде чем подавать заявку на работу вне планеты, нужно получить диплом по твердотельной электронике. Я тогда учился на подготовительном отделении меда, но уперся и получил этот диплом. С которым добрался только до «Первой пересадки».

Господи, «Первая пересадка». Я думал, что попал на небеса: инопланетные корабли приходят, наши грузовики уходят. Я увидел всех, кроме совсем уж экзотов — подштурмов. Даже они встречаются только раз-другой за цикл. А еще йеры, этих ты точно не видел.

Ехал бы ты домой, парень. Тебя тоже ждет свой Горелый Сарай.

Первый раз, как увидел йера, я бросил все и потащился следом, точно голодный пес, едва дыша. Фотографии ты видел, конечно. Ни дать ни взять забытый сон. «Мы любим только то, что эфемерно…»63 Это все запах, но откуда ж тебе знать. Я потратил половину зарплаты за сезон, посылая ей вино, которое называют звездными слезами. Потом я узнал, что это не она,